Logo
Title
Title



Главная :: Пресса :: Александр Калягин о работе с Никитой Михалковым
Подарок к съезду



В киргизском заповеднике мы чуть ли не ежедневно обсуждали план боевых действий по подготовке ленинского спектакля. Спектакль должен был стать подарком к очередному съезду партии. По старой современниковской привычке О. Н. решил использовать «датский спектакль» как возможность высказаться. В конце 60-х, к 50-летию революции, он «высказался» трилогией «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики». К XXV съезду поставил «Заседание парткома» Александра Гельмана. По терминологии Немировича-Данченко это были все «боевые спектакли», и он их выигрывал. Но на этот раз «боевой спектакль» возникал в беспросветно тухлом времени. В декабре 79-го началась афганская эпопея, потом разразилась польская солидарность. Вот в такой момент О. Н. решил повторить опыт «Большевиков». Тертый и битый Михаил Шатров на предложение Ефремова откликнулся сразу, но обставил свое согласие рядом условий. Интересно проследить традицию такого рода условий, когда речь шла о советском «социальном заказе». Когда Булгакову предложили написать пьесу о Сталине, то драматургом на пороге была выставлена проблема квартиры. МХАТ пообещал, но обещание выполнять не пришлось. «Батум» был запрещен, вопрос о квартире отпал сам собой. Михаил Филиппович был на эпоху старше Михаила Афанасьевича. Поэтому квартирный вопрос он решил до начала работы над пьесой. Пятикомнатное жилье в «доме на набережной», добытое при помощи МХАТ СССР, стало местом сотворения пьесы, которая поначалу имела название «Вам завещаю». Потом, когда пьесу запретят, мхатовские шутники переименуют ее в «Вам за вещами», но все это будет через несколько месяцев, пока же мы с Ефремовым чуть ли не ежедневно стали навещать квартиру в огромном сером доме возле «Ударника», доме, стены которого, подобно колумбарию, были утыканы мемориальными досками. Поскольку почти все эти доски датой окончания жизни своих героев имели один и тот же 37-й год, казалось, что жильцы этого мрачного дома попали когда-то вместе в один гибельный самолет. Семья Михаила Филипповича к той катастрофе имела непосредственное отношение. Отец был репрессирован, мать отсидела много лет в лагерях. Двоюродная сестра Шатрова Наталья Алексеевна, дочка Алексея Ивановича Рыкова, довольно часто появлялась в «доме на набережной». Лучшие свои годы она провела в ссылке. Духовная выправка этой женщины поражала. Никогда не слышал от нее во время вечерних чаепитий ни гневного слова, ни даже раздражения. Необыкновенно внятная речь, ясное тихое понимание прожитого и отжитого. Она побывала «там», но она была и «оттуда», из «дома на набережной». Сталин для нее был детским воспоминанием, соседом по кремлевской квартире, так же как Бухарин или его молодая жена. Шатров ощущал себя причастным к той кремлевской семье: в том, что он вернулся в «дом на набережной», был своего рода реванш. В роскошной партийной квартире была расставлена старинная мебель павловского времени, но на книжных полках, на письменном столе мелькали портреты Владимира Ильича, его книги. Ленин тут был не частью интерьера, но семейным преданием, частью «семейного дела». О нем говорилось как о близком человеке, с которым случилось несчастье. Сначала с Владимиром Ильичом, потом с Алексеем Ивановичем, и так далее. Шатров решил разобраться в том, что случилось в последние два года жизни Ленина после инсульта. Как он стал немым, как его лечили под надзором Кобы, как его в конце концов уничтожили. Коба был главным злодеем семейно-исторической пьесы, которую Михаил Филиппович сочинял всю свою жизнь. Он, конечно, понимал, что именно Ефремов и только Ефремов даст ему возможность создать «главную пьесу» его жизни. Другого человека в советской стране, который бы пошел на это дело, невозможно было сыскать.

«Ну какой из меня Лукич!!!»

Сюжет был рассчитан на некую итоговость. Ленин в последний раз попадает в свой кремлевский кабинет, пребывает там несколько минут, может быть, в расчете на то, что в привычной обстановке вернется речь. Речь не возвращается, но зато его посещают видения прошлого и будущего, которые дают возможность затронуть любые болевые вопросы советской жизни начала 80-х годов. Спектакль, как уже было сказано, создавался на фоне необъявленной афганской войны, острейшей польской ситуации, а также настойчивых слухов о возрождении Сталина на ближайшем съезде. Советскому обществу предлагалась пьеса, которая впервые вводила тему ленинского паралича, немоты, а Коба выступал в роли фактического убийцы вождя революции. К Ленину во времена создания спектакля «Так победим» у Ефремова, как и у Шатрова, претензий не было. Все вопросы адресовались товарищу Сталину. Для Ефремова вся история России делилась «до Сталина» и «при Сталине, под Сталиным». Он полагал, что именно этот человек изменил лицо страны, искорежил что-то очень важное в русском народе. Он размышлял о Сталине примерно так, как Алексей Константинович Толстой размышлял о роли монголов, непоправимо испортивших отечественную историю. «И когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов … мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам Богом!» Ефремов на землю не бросался и не катался в отчаянии, но сталинскую Россию он ненавидел всеми фибрами своей души. Он исходил Русь советскую пешком от Ярославля до Волго-Донского канала. Он видел воркутинские лагеря, помнил свою коммуналку на Арбате, в которой троцкисты доспаривали свои споры с полубезумными энкэвэдэшниками. На антисталинской волне он создал свой «Современник», да и во МХАТ он пришел движимый желанием реанимировать изувеченный тем же Кобой великий театр. Словом, в момент создания ленинского спектакля Ефремов был движим желанием совершить поступок. Шатров уверил О. Н. , что пьесу не надо отдавать ни в «лит», ни в министерство, ни в Институт марксизма-ленинизма (таким было непреложное правило прохождения ленинской пьесы). Дело, мол, зарубят на корню. Было решено готовить спектакль без предварительного цензурного разрешения на пьесу и пробивать затем готовый спектакль, закрыть который перед съездом «они» не решатся. Успех или провал всего предприятия лежал не в политической области, не в массовках и даже не в тексте пьесы, которая весело и споро сооружалась при помощи ножниц и клея. Дело решал актер, который должен был играть Ленина. Нужен был совершенно иной подход к этой мифологической и опасной роли, чтобы пробиться туда, куда Ефремов хотел пробиться. В Художественном театре той поры было довольно много актеров невысокого роста и с аккуратными лысинами. Каждый из них считал, что пробил его час. Помню, как к Ефремову кто-то пришел ходатайствовать за Владимира Трошина (того самого, которого народ знал по песне «Тишина»): «Ну просто вылитый Ильич». Ходатай даже принес фотографии Трошина в ленинском гриме, на которые О. Н. не взглянул. Обсуждался Андрей Мягков, говорили о Евстигнееве. В какой-то из дней, может быть, в период весеннего внепланового загула О. Н. осенила сумасшедшая идея. Ленина должен играть Калягин. Сейчас трудно представить, насколько сумасбродной выглядела эта идея весной 81-го года. Как Калягин? Пухлый комик с голубыми наивными глазами и неуловимой, как у любого настоящего комедианта, природой? Ленин — тетка Чарлея?! Ближний театральный круг убеждал Ефремова, что это немыслимо, что Калягина в этой роли никто не примет. Когда слух проник в город, последовал немедленный вызов на ковер в министерство: «У вас там что, тетка Чарлея будет играть вождя? Вы себя просто губите». Предложили помощь: министр лично готов позвонить в Питер и упросить Кирилла Лаврова. Очень часто в театре роли распределяет общественное мнение. Актеры заранее знают, кто кого должен играть, то же самое критики, чиновники от культуры и даже публика. У всех в голове определенные стереотипы, преодолевать которые очень трудно. Такой же стереотип был и в голове самого Калягина, избранного О. Н. на заклание. Первый разговор с актером О. Н. попросил провести меня, чтоб не нарваться на немедленный отказ и иметь возможность маневра. Помню глаза Саши Калягина: ужас вперемежку с удивлением и любопытством. «Он с ума что ли сошел? Мне ж потом ни одной комической роли не дадут играть». Стал вспоминать, как погибали, для театра погибали, замечательные артисты, которых назначали на роль Ленина. Как сломался Борис Смирнов, который чуть ли не заболел манией преследования: всерьез полагал, что на него могут совершить покушение во время американских гастролей, и т. д. Потом вспомнил какую-то жуткую историю, как собрали в ВТО со всей страны исполнителей роли Ленина на совещание и как триста лысых артистов обсуждали свои номенклатурные проблемы. «Ну ты на меня посмотри! — взмолился Калягин. — Я ж из вахтанговской школы, тру-ля-ля, я ж анекдоты антисоветские люблю. Ну какой из меня Лукич?!» Особых аргументов у меня в запасе не было. Разве что стихи Бориса Леонидовича Пастернака. Кажется, именно тогда я прочитал ему строки из «Высокой болезни»: «Он был как выпад на рапире, гонясь за высказанным вслед, он гнул свое, пиджак топыря и пяля передки штиблет. Слова могли быть о мазуте, но корпуса его изгиб дышал полетом голой сути, прорвавшей глупый слой лузги». А потом вспомнил еще несколько строк, которые Пастернак дописал уже после смерти Ленина: «Я думал о происхожденье века связующих тягот. Предвестьем льгот приходит гений и гнетом мстит за свой уход». Этот «аргумент от искусства» Калягин никак не прокомментировал, но мне показалось, что образ поэта в его душу запал. Во всяком случае в том, что он потом сыграет, мотив внутренней катастрофы и позднего прозрения станет очень существенным. Получив роль и прочитав сотню страниц голой публицистики, Александр Александрович сильно загрустил. Как это играть? Мне казалось, что в любой момент он может соскочить с этого поезда. Но он не соскочил. Ефремов обладал огромным почти гипнотическим влиянием на актеров. Он сделал Калягина не просто исполнителем главной роли, но соавтором спектакля. Он стал его приводить на наши вечерние посиделки в «доме на набережной». Он воспалял его актерские мозги и воображение. Он хотел напитать его не словами о мазуте, а той самой «голой сутью», о которой сказал поэт. И произошло чудо. Ну я и раньше понимал, что искусство актера самоценно, что большой артист может играть «телефонную книгу» и т. д. и т. п. Но Калягин не просто играл телефонную книгу, выучив за месяц с небольшим чудовищный по объему массив документально-публицистического текста. Он присвоил себе этот текст, обломал его, посадил на внутреннее действие, которое Ефремов ему разработал. Он играл не слова, а ситуацию, темную пограничную ситуацию 1923 года, когда парализованный, истеричный, загнанный в немоту человек ничего не может сделать ни со своим прошлым, ни со своим будущим. Ленин у Калягина метался по сцене, как зверь в загоне. Незадолго до первого показа мы решили сокращать текст, договорились с автором и предложили Калягину довольно существенные вымарки. Он поблагодарил, обещал дома все посмотреть и начать утром репетировать по сокращенному варианту. Когда настало это утро, Александр Александрович мягко и осторожно, чтобы не обидеть завлита, сидевшего ночь над этими сокращениями, сообщил: «Знаешь, может быть, не надо ничего трогать. Это меня может сбить. Как тебе сказать, все уже легло… — и каким-то плавным ритмичным изгибом кисти руки изобразил движение языка в гортани. — Понимаешь?» Это был наглядный урок на тему актерской природы и даже загадочной физиологии истинного актера.

Государственная опала

Те, кто должны были принять решение, не пришли смотреть спектакль. Просто не пришли, вот и все. Последовала рекомендация: передайте текст пьесы в Министерство культуры, отошлите другой экземпляр в Институт марксизма-ленинизма (к заклятому другу Шатрова академику Егорову). Все должно идти по заведенному порядку. Ефремов и Шатров просчитались. Они вдохновлялись ситуацией 67-го года, когда Фурцева пришла смотреть «Большевиков», а посмотрев, эмоционально возбудилась и взяла на себя ответственность. Она тогда разрешила сыграть спектакль без цензурного клейма, и они сыграли его 7 ноября 1967 года в день пятидесятилетия революции. Фурцева была не только министром и членом Президиума ЦК. Она была женщиной. И Ефремов ей нравился. Она позволяла себе невиданные вещи: могла, например, будучи навеселе, кокетливо приподнять юбку выше колена и спросить: «Олег, ну скажи, у меня неплохие ноги?» (этот сюжет эпохи «Современника» пересказываю со слов самого О. Н. ). То, что можно было сделать партийной женщине на исходе хрущевской оттепели, невозможно было повторить в эпоху «бровеносца в потемках». Не к кому было взывать, не к кому было обращаться, некому было поднимать юбку выше колена. Началась глухая государственная опала МХАТ СССР им. Горького. Наш директор Константин Алексеевич Ушаков популярно объяснял, как внешне начинается государственная опала. «Вот раньше — придешь в Моссовет или в ЦК, обязательно чай с лимоном, баранки. А теперь, поняите, сухо так: „Садитесь. Слушаю вас“. И никакого чая». Чай перестали давать. А тут еще Гельман подоспел с новой пьесой под названием «Наедине со всеми». Неописуем ужас чиновников, прочитавших этот предчернобыльский театральный прогноз. Надо было что-то делать с МХАТом, вернее с Ефремовым, но что делать, никто не знал. Иногда собирались у Шатрова, чтобы обсудить ситуацию и куда-то ее двинуть. В один из таких дней Михаил Филиппович предложил написать письмо Черненко, который, как тогда говорили, был на хозяйстве. Сочинили смехотворное письмецо, которое и подействовало. Смысл послания был примерно таков: дорогой дедушка, Константин Устинович, у нас тут в Художественном театре возник спектакль о Владимире Ильиче, мы, мол, не знаем, хорош он или плох, потому как никто из высшей власти его не посмотрел и не дал нам совета. Так вот просим только об одном: разрешите нам улучшить это важное для советского театра произведение". Ну что можно ответить на такую просьбу? Улучшайте! Это и для них было выходом из тупиковой ситуации. «Улучшать» отправились втроем в Малеевку, писательский дом творчества под Москвой. Там снегу навалило в тот год. По соседству оказался старый приятель Ефремова и Шатрова Юрий Карякин. Дали ему пьеску почитать, наутро получили подсунутую под дверь рецензию. Юрий Федорович (бывший цэковец) очень смешно и талантливо имитировал Лаврентия Павловича Берию, который предлагал товарищу Сталину разобраться с организаторами и вдохновителями этой «злавредной антысаветской акции». Отзыв был составлен с сильным грузинским акцентом. Переделывать текст пьесы, когда готов спектакль? Бредовая затея вылилась в нервную игру. Поименовали все сцены пьесы, ее эпизоды по убывающей. Как в картах: наиболее ценные эпизоды стали тузами, потом шли короли, дамы, валеты и т. д. вплоть до разменных мелочей. Помню, что тузами стали диктовка письма к съезду, национальный вопрос, профсоюзная дискуссия (проекция на польскую «Солидарность»). Стали играть в эти «карты», решая, чем можно пожертвовать, а чем пожертвовать ни в коем случае нельзя. Так возник новый вариант пьесы, который был представлен Юрию Яковлевичу Барабашу (он отвечал лично за эту историю перед министром культуры Демичевым и ЦК). Первый заместитель министра культуры СССР Барабаш был если не ключевой, то очень существенной фигурой во всей этой истории. Стоит сказать о нем несколько слов. Литературовед, критик, доктор филологических наук, он начинал в «Литгазете» либеральных времен, когда там одновременно служили и Лакшин, и Окуджава, и Владимир Максимов, и многие другие известные литературные люди. Лакшин рассказывал, что Барабаш появился в «Литгазете» с Украины, кажется, из журнала «Прапор», незадолго перед XXII съездом партии и сразу же проявил себя как необыкновенно дальновидный литературный чиновник. Возбужденные решением о выносе Сталина из Мавзолея, Лакшин сотоварищи пришли в кабинет заместителя главного редактора Барабаша с предложением немедленно сделать то-то и то-то, чтобы развить решение съезда. Барабаш выслушал их и тихо сказал (он всегда говорил тихо): «Надо подождать. Дело не в том, каково решение съезда партии. Важно, какую передовую статью „Правда“ напечатает через пару недель после съезда партии». Юрий Яковлевич всегда был печален и сосредоточен. Возможно, его изнутри подтачивала какая-то серьезная болезнь. Иногда даже казалось, что он презирал начальство, которому верой и правдой служил. С ним можно было разговаривать. Несколько раз он удостаивал меня таким личным разговором с чаем и баранками. Тема разговоров одна — что делать с Художественным театром. Не знаю, что сделал Юрий Яковлевич с новым вариантом текста, возникшим после малеевских игр, но «процесс пошел». Начались репетиции, дошли до прогонов и на 19 декабря все того же 81-го года назначили первый публичный показ спектакля, который не имел еще названия. «Вам завещаю» было категорически отвергнуто. За день до просмотра из кабинета Ефремова шел нервный телефонный перезвон с министерским штабом. Обсуждали разные варианты названия. На все про все было полчаса. В кабинете кроме нас оказался еще и Миша Рощин, для которого вся эта суматоха была лишь поводом для уморительно смешных реприз. Это он, Рощин, предложил передать Демичеву и Барабашу замечательное название: «Счастливо оставаться». Истощенный Шатров наконец нашел выход: сделать названием последнюю фразу ленинского финального монолога: «Так победим». Барабаш название взял, потащил в кабинет к Демичеву и минут через десять отзвонил: «Да, годится, но с одним условием. В конце должен быть восклицательный знак». 19 декабря, в день рождения Брежнева, впервые играли на публике «Так победим» с восклицательным знаком. Вернее, не на публике, а на московском партийном активе. Такое было решение. Партийный хозяин столицы Гришин отдал приказ райкомам организовать спецпросмотр, и больше тысячи чиновников заполнили зал на Тверском бульваре. Ефремов попросил меня выйти перед спектаклем и сказать несколько слов (с тех пор не раз мы использовали этот прием, когда надо было как-то настроить публику перед ответственным спектаклем). Не помню, что я тогда произнес, но зал замер в ожидании опасного зрелища. Гришин сидел в правительственной ложе справа, публика смотрела то на сцену, то на своего партийного вожака. Вожаку спектакль явно нравился. В течение нескольких дней было собрано мнение партийного актива Москвы, оно было положительным. Именно тогда кому-то наверху пришла в голову идея использовать мхатовскую работу в пропагандистских целях. Только что вышедший из подполья спектакль решено было толковать как гимн всепобеждающим ленинским идеям. Ликовал Константин Алексеевич Ушаков, ликовала Степанова, ликовал МХАТ СССР им. Горького. В кабинетах на Старой площади снова стали подавать чай с лимоном. Впрочем, Ефремов эти чаи не распивал. После премьеры он взял с собой Калягина и Леню Монастырского, своего адъютанта той поры, и двинулись они на пару дней в Ялту, отмокать и отдышиваться. У Ефремова был свой способ выходить из кризисных ситуаций. 

Визит

В марте 1982 года на спектакль пожаловал Брежнев в окружении всех своих соратников. Предполагалось, что это будет кодой всего сюжета. Визит готовили долго, за несколько дней до приезда стали очищать все пространство вокруг МХАТа. В кабинете замдиректора МХАТа Андрея Алексеевича Белокопытова распределялись места для партийной и советской элиты, которая должна была в тот вечер заполнить зал. В деле принимал участие один из работников горкома партии, которому была ведома номенклатурная рассадка, кто с кем должен сидеть, кто впереди, а кто сзади. Поначалу была идея посадить Брежнева в проходе, то есть в десятом ряду. По нашим театральным меркам это были наиболее удобные места. Но если Брежнев оказывался в десятом ряду, то ближе его не мог быть никто из партийного окружения. Впереди могли быть Плисецкая или Григорович, но не Суслов или Лапин (который тогда возглавлял Гостелерадио). Белокопытов был моим соседом, поэтому всю эту историческую рассадку мне пришлось наблюдать. Опытнейший Андрей Алексеевич порядок знал, но когда партийный клерк на приглашении Лапину написал 19-й ряд, Белокопытов взбунтовался. Он даже встал из-за стола и с высоты своего роста возгласил перекошенным от пареза ртом: «Ну не могу я посадить в 19-м ряду Сергея Георгиевича»! Он гордился дружбой с грозным хозяином телевидения, и ему казалось, что произойдет несчастье, если Лапин окажется в самом конце партера. Незабываема интонация, с которой партийный клерк, держа перед собой план рассадки, презрительно бросил: «Лапин свое место знает». Брежнева в конце концов посадили в привычной правительственной ложе. Туда почему-то привезли огромный телевизор (в тот день тбилисское «Динамо» играло с поляками, и Брежнев, видимо, хотел быть в курсе дела). Весь день спецребята устанавливали спецсвязь. Говорили о том, что нужны очень хорошие микрофоны и наушники, а мы не могли взять в толк, зачем нужны наушники в двух метрах от сцены. Когда Брежнева привезли и показали публике, стала понятной загадочная фраза Александрова-Агентова, помощника генсека, фраза, которую кто-то из цэковских либералов передал Шатрову: мол, Леонид Ильич сейчас не в состоянии прочесть пьесу. Леонид Ильич не только не мог прочесть пьесу. Оказалось, он не был в состоянии расслышать текст этой пьесы. В драматическом театре генсек не бывал, он предпочитал хоккей. Жить ему оставалось несколько месяцев, он еле держался на ногах, в ложу его фактически внесли. Рядом с ним восседало все легендарное геронтологическое окружение: Черненко, Тихонов, Пельше. Во втором ряду в тени поблескивали очки Андропова. Когда Брежнева внесли и усадили, в зале раздался жидкий аплодисмент. Человек ритуала, Леонид Ильич раскланялся с публикой, сделал приветственный жест рукой и стал налаживать наушники. Долго не мог разобраться с ушами, что-то все время менял, проверял. В конце концов успокоился, и началось зрелище. Первая сцена — секретарши Ленина обсуждают ситуацию. Хозяин кремлевского кабинета вот-вот появится из Горок. Одну из секретарш играла Лена Проклова. Вот она-то и стала поводом для первой исторической реплики, брошенной генсеком. Вглядевшись в милую блондинку, Брежнев, наподобие князя в «Дядюшкином сне» Достоевского, произнес, скорее для себя, чем для товарищей по ложе: «Она хорошенькая». Произнесите это голосом Брежнева, произнесите громко, поскольку он был глухим, и вы поймете шок, случившийся со зрительным залом. Зал оцепенел. Может быть, некоторые решили, что это звуковая галлюцинация, тем более что в следующие несколько минут генсек вел себя тихо и ничего не изрекал. Видимо, он все-таки понимал, что его привезли на спектакль о Ленине. Когда Калягин появился в луче света в кремлевском кабинете, Брежнев заерзал, заволновался. Он не мог сообразить, как себя вести. Дело в том, что в ритуальном нашем театре было принято при появлении Ленина на сцене аплодировать. На этот раз овации не было, потому что Ефремов сознательно смазал мизансцену и нарушил традицию. Ленин появлялся бочком, незаметно, под тревожную вагнеровскую музыку. Зал молчал, никто не аплодировал. И тогда громко, как это бывает у глухих, на весь зал опять прозвучал неповторимый голос, полупарализованная речь, знакомая всему миру. Брежнев спросил Черненко: «Это Ленин? Надо его поприветствовать?» На что тот, не повернув головы, громко отрезал: «Не надо». Смеяться было нельзя: уйма агентов, посаженных квадратно-гнездовым способом, наблюдали за залом. Оставалось следить за ложей, где разворачивался свой спектакль, не менее интересный, чем на сцене. Генсек громко комментировал каждую сцену, пытаясь общаться с соседями. Он обращался то к Тихонову, то к Черненко, но те стойко держались, боясь выдать себя перед публикой. Несчастье произошло во время эпизода Ленина с рабочим. Рабочего играл Георгий Бурков, дикция которого, как известно, оставляла желать лучшего. К тому же он стоял к ложе спиной. Вот тут уже никакие микрофоны и наушники не помогли, и Брежнев отказался следовать за сюжетом. «Ты что-нибудь слышишь?» — умоляюще спрашивал он своего министра иностранных дел и, не дождавшись ответа, горько сетовал: «Я ничего не слышу». Рассказ Буркова: «Показалось, что кто-то ударил мне в спину. На лице градом выстрелил пот, и я совсем поплыл». Рассказ Калягина: «Гляжу на Буркова, тот рот разевает, как рыба, выброшенная на сушу. „Вы хотели сказать…“, я помогаю ему с текстом, но он уже ничего не воспринимает. Только рот разевает». То ли Бурков его достал, то ли что-то иное стряслось, но Брежнев решил покинуть спектакль. Он вышел из ложи. Окружение хранило гробовое молчание. Не повернув головы, восседал восьмидесятипятилетний Арвид Пельше, шеф партийного контроля. Сжавшись в комок, в притемненных очках, скрывающих ужас, сидела наша Ниловна. Служба безопасности обозревала зал, актеры выбивались из сил, кося в сторону ложи, в первом ряду которой зияла пустота. Минут через двадцать его внесли вновь. За это время Ленин на сцене успел побеседовать с Армандом Хаммером, которого играл Женя Киндинов. Когда Брежнев сел, кто-то из соседей, кажется Громыко, сообщил ему прямо в ухо, но очень громко: «Сейчас был Хаммер». «Сам Хаммер?» — переспросил больной старик, и тут уже зал не выдержал. Смеховой разряд расколол публику. Народ в голос смеялся, и только те, что сидели по углам каждого ряда, были непроницаемы. Служба есть служба. Историческая эпоха кончалась фарсом. Пока он разворачивался на Тверском бульваре, по программе «Время» уже прошел сюжет: руководители партии и правительства посетили ленинский спектакль МХАТ СССР им. Горького. «Спектакль прошел с большим успехом». Надо было видеть после спектакля лицо Ефремова. Что-то в нем сломалось в тот вечер. После визита Брежнева продолжать самообман и льстить себе иллюзией некоей «борьбы» и противостояния «стене» было невозможно. Осенью умрет Брежнев, потом начнется серия похорон, сначала Андропов, потом тот, кто разрешил нам «улучшить» пьесу о Ленине. В промежутке успели вытолкнуть в эмиграцию Любимова. Ефремов оказался в пустоте, стиснул зубы. Теперь он решил ставить «Дядю Ваню». Сюжет исчерпанных иллюзий и крушения идолов казался самым подходящим. 



Известия
Анатолий Смелянский, 14-08-2001


Александр Калягин о работе с Никитой Михалковым, Александр Калягин, Из книги "Александр Калягин", [2002]
Александр Калягин рассказывает о работе с Анатолием Эфросом, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о роли Ленина, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин об отношениях с Олегом Ефремовым. Переписка, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин об отношениях с режиссерами, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о фильме «Верой и правдой», Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин — о женщинах и тетке Чарлея, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о фильме «Преждевременный человек» режиссере Абраме Рооме, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Роберт Стуруа об Александре Калягине, Роберт Стуруа, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о своем детстве, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о Чичикове, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин о «Записках сумасшедшего», Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Александр Калягин: об уходе из театра на Таганке, Александр Калягин, Из книги «Александр Калягин», [2002]
Фарс написан, фарс и поставлен, Мария Львова, Вечерний клуб, [2002]
Папаша-кураж, Елена Ковальская, Афиша, № 2, [2002]
Даша Калмыкова — гостья из будущего, Ольга Романцова, Планета КРАСОТА, № 5—6, [2002]
День Лицедея, Экран и сцена, № 17—18, [2002]
Папаша-кураж, Елена Ковальская, Афиша, № 2,, [2002]
Под знаком Льва, Ирина Алпатова, Культура, [27-12-2001]
Всего понемногу, Алиса Никольская, Ваш досуг, [10-12-2001]
Дело было вечером, Культура, [6-12-2001]
За стеклом, Елена Ямпольская, Новые известия, 27 ноября 2001 года, [27-11-2001]
Спектакль по плану, Ирина Виноградова, Театральный смотритель, [24-11-2001]
Писательская история в Пушкинском театре, Григорий Заславский, Театральное дело, [2-11-2001]
«Чайка» навсегда, Марина Мурзина, АиФ Москва, [31-10-2001]
Чучело птицы?, Григорий Заславский, Российская газета, [31-10-2001]
«Чайка» двадцать лет спустя, Ирина Корнеева, Время МН, [30-10-2001]
Иногда они возвращаются, Глеб Ситковский, Вечерний клуб, [26-10-2001]
В компании с толстяком, Итоги, [26-10-2001]
Роман Козак: «Настоящее искусство — всегда скандал», Алиса Никольская, Культура, [25-10-2001]
Чайку бы, Антон Красовский, Независимая газета, [25-10-2001]
«Чайка» опять полетела, Роман Должанский, Коммерсант, [25-10-2001]
Ай да цензор, ай да сукин-сан!, Ирина Алпатова, Культура, [24-10-2001]
Метаморфозы «вкрадчивого», Алена Карась, Русский журнал, [23-10-2001]
Метаморфозы «вкрадчивого», Алена Карась, Русский Журнал, [23-10-2001]
Весь мир — Художественный театр, Лариса Юсипова, Ведомости, [16-10-2001]
Роман Козак: «Я чувствую себя частью пятна, которое выводят», Марина Давыдова, Время новостей, [15-10-2001]
Академия клоунов, Алексей Филиппов, Известия, [15-10-2001]
Удалось, Ольга Романцова, Время новостей, [15-10-2001]
По ком каркает ворона, Роман Должанский, Коммерсант, [15-10-2001]
Олег Табаков: На трудности не жалуюсь. Демократию отменил, Алла Боссарт, Новая Газета, [15-10-2001]
К бараньим рогам отношусь иронично, Роман Должанский, Коммерсант, [13-10-2001]
Погиб поэт, невольник чести, Валентина Львова, Комсомольская правда, [3-10-2001]
Да-да, нет-нет Оли Мухиной, Константин Александров, dell’APT, [1-10-2001]
Могу лететь? - Лети!, Елена Гинцберг, dell’APT, [1-10-2001]
Москва слезам не верит, Юрий Алесин, www.MoscowOut.ru, [1-10-2001]
Роман Козак приглашает в театр Пушкина, Ирина Корнеева, Время МН, [27-09-2001]
А у нас в квартире газ, Марина Давыдова, Время Новостей, [25-09-2001]
Куда летим, командир?, Глеб Ситковский, Вечерний клуб, [21-09-2001]
Мольеру не хватило места, Глеб Ситковский, Вечерний клуб, [14-09-2001]
Жил да был один Мольер по прозванью Табаков…, Валентина Львова, Комсомольская правда, [11-09-2001]
Лучше — только любовь, Ирина Корнеева, Время МН, [11-09-2001]
Мольер по завещанию, Роман Должанский, Коммерсант, [11-09-2001]
Это что-то декадентское, Марина Давыдова, Время новостей, [3-09-2001]
Роман Козак: « Меня останавливало ефремовское отчаяние», Алексей Филиппов, Известия, [15-08-2001]
Подарок к съезду, Анатолий Смелянский, Известия, [14-08-2001]
Театр или праздник, Роберт Стуруа, Газета Выборча (Газета Морска), [10-08-2001]
ВЗБИТЫЕ СЛИВКИ И СЫРОЙ МЯКИШ, Дзенник Балтыцки (Рейсы), [10-08-2001]
ТЕАТР, или ПРАЗДНИК, Газета Выборча (Газета Морска), [10-08-2001]
Шейлок среди папок “Korona”, Ян Боньча-Шабловский, Жечпосполита, [9-08-2001]
Сердце Шейлока, Беата Чеховска-Деркач, Глос Выбжежа, [9-08-2001]
Новорусский купец, Кшиштов Гурский, Газета Выборча (Газета Морска), [9-08-2001]
Шейлок, или исторические медитации, Наталья Лигажевска, Шекспировская газета, [9-08-2001]
V Шекспировский фестиваль. Купец из Москвы, Газета Выборча, [9-08-2001]
ШЕЙЛОК СРЕДИ ПАПОК “KORONA”, Жечпосполита, [9-08-2001]
СЕРДЦЕ ШЕЙЛОКА, Глос Выбжежа, [9-08-2001]
НОВОРУССКИЙ КУПЕЦ, Газета Выборча (Газета Морска), [9-08-2001]
ШЕЙЛОК, или ИСТОРИЧЕСКИЕ МЕДИТАЦИИ, Шекспировская газета, печатный орган V Шекспировского фестиваля, № 3, [9-08-2001]
Искусство разговора, [7-08-2001]
Рекомендую Венецианского купца, [7-08-2001]
Отчего вы всегда ходите в черном?, Анатолий Смелянский, Московские новости, [21-05-2001]
Владимир Скворцов: Сложнее всего не быть Гамлетом, Наталья Янковская, Новая газета, [19-03-2001]
Американская драма с прибалтийским акцентом, Ирина Корнеева, Время МН, [15-03-2001]
На всякого мудреца? или «Табакерка» в Жуковском, Ирина Маслова, Жуковские Вести, [7-02-2001]
Alexander Bakshi and His Mythological Theatre of Sound, Джон Фридман, TheatreForum, [2001]
Человек в меняющемся мире. Заметки на темы театра XX века., Борис Зингерман, Из книги: Западное искусство. XX век. СПб, 2001., [2001]
Слон в посудной лавке — это грустно или смешно?, Ольга Лаврова, Ваш досуг, № 49, [2001]
АНТИСКАЗКА, Шекспировская газета, [2001]
ЕВРЕЙ И ХРИСТИАНИН, Шекспировская газета, [2001]
Месть Шейлока, Шекспировская газета, [2001]
«Слон в посудной лавке — это грустно или смешно?», Ваш досуг, № 49, [2001]
On-Line конференция на Известия. ру, [2001]
Пока я живу, я надеюсь на большее, Доктор Чехов, № 5—6,, [2001]
Забуду ли то время золотое, Театральная жизнь № 1, [2001]
Триллер эпохи Просвещения, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, [27-12-2000]
Люди и манекены, Елена Ямпольская, Новые Известия, [26-12-2000]
Триллер имени Гофмана, Алексей Филиппов, Известия, [25-12-2000]
Выживать стыдно. Надо жить, Наталия Каминская, Культура, [14-12-2000]
«ПОСЛЕДНИЕ» — ОПИСАНИЕ АГОНИИ ЕЛЬЦИНСКОЙ РОССИИ, Андрес Лаасик, Ээсти пяевалехт, [26-10-2000]
Львы зимой, Наталия Каминская, Культура, [21-09-2000]
Не теряя осанки, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, [15-09-2000]
Один день из жизни «Табакерки», Елена Ямпольская, Новые Известия, [14-09-2000]
Мелисса и Эндрю, Алексей Филиппов, Известия, [14-09-2000]
«ГАЛАНТНЫЙ КАРНАВАЛ» ШЕСТИДЕСЯТЫХ, Алексей Бартошевич, Независимая газета, [24-08-2000]
Шерше ля Мефистофель-фам, Марина Давыдова, Время новостей, [7-08-2000]
Это штука посильнее…, Ирина Родионова, Сегодня, [7-08-2000]
О Шейлоке и Дон Кихоте, Инна Соловьева (Базилевская), Экран и сцена № 30—31, [08-2000]
Почему мы ненавидим друг друга?, Роберт Стуруа, Время МН, [21-05-2000]
Роберт Стуруа: Почему мы ненавидим друг друга?, Марина Багдасарян, Время МН, [21-05-2000]
Шейлок в виртуальном мире, Наталия Балашова, Московская правда, [19-05-2000]
Шейлок в виртуальном мире, Наталия Балашова, Московская правда, [19-05-2000]
Новая чертовщина на Патриарших, Елена Ямпольская, Новые известия, [18-05-2000]
И Шейлок чувствовать умеет, Нина Агишева, Московские новости, [2-05-2000]
Он чувствовал себя с ними слабым и растерянным, или Семь женщин в красном, Алла Шевелева, Diplomat, [05-2000]
Бессонница на скотном дворе, Глеб Ситковский, «Вечерний клуб», [29-04-2000]
…Нет правды на земле. Но правды нет и выше, Наталия Каминская, «Культура», [27-04-2000]
Они — венецианцы, Мария Седых, Общая газета, [27-04-2000]
Меловая звезда Давида, Григорий Заславский, Независимая газета, [27-04-2000]
Они — венецианцы, Общая газета, [27-04-2000]
Дамир Исмагилов: Еще десяток спектаклей — и я пойму, что такое Большой театр, Большой театр, [27-04-2000]
У кого чего болит, тот о том не говорит, Время MН, [26-04-2000]
Пьеса о невозвращенном кредите, Роман Должанский, Коммерсант, [25-04-2000]
Толкование сновидений, Олег Зинцов, Ведомости, [25-04-2000]
Это не сон, Сегодня, [25-04-2000]
Меловая звезда Давида, Григорий Заславский, Независимая газета, [24-04-2000]
Пьеса о невозвращенном кредите, Роман Должанский, Коммерсантъ, [24-04-2000]
Компактное проживание от Луки, Наталия Каминская, Культура, [13-04-2000]
Век по лавкам да по нарам, Глеб Ситковский, Вечерний клуб, [8-04-2000]
Библейская легенда о прекрасной Юдифи и ассирийском полководце Олоферне уже которое столетие потрясает воображение людей?, Ваш досуг, [6-04-2000]
Болеро на дне, Роман Должанский, Коммерсант, [5-04-2000]
Пельмени важнее идей, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, [5-04-2000]
Повесть о гордых человеках, Елена Ямпольская, Новые Известия, [5-04-2000]
Без надежды, с любовью, Алексей Филиппов, Известия, [5-04-2000]
Мужской хор «На дне», Марина Райкина, Московский комсомолец, [4-04-2000]
Узнай самого себя, Марина Давыдова, Время новостей, [4-04-2000]
РУССКИЕ МАЛЬЧИКИ, Татьяна Тихоновец, Пермские новости, [3-03-2000]
Что за комиссия, создатель?, Евгения Тропп, Петербургский театральный журнал № 20, [03-2000]
Игра в театр, Алена Злобина, Эксперт, [21-02-2000]
Тот самый чай, Ольга Егошина, Литературная газета, [16-02-2000]
«?И МУЖЕСТВО РАЗРУШАТЬ СТЕРИОТИПЫ», Вера Звездова, Нижегородские новости, [11-02-2000]
Женщины на грани красного цвета, Светлана Хохрякова, Культура, [3-02-2000]
Российская риторика, Марина Гаевская, Современная драматургия, № 2, [02-2000]
Чужие, Елена Губайдуллина, Театральный курьер, [02-2000]
Не все Островскому бытописание, Майа Одина, Сегодня, [28-01-2000]
Горький в цветах, Ирина Глущенко, Независимая газета, [27-01-2000]
Qui pro quo, Екатерина Васенина, Новая газета, [20-01-2000]
Не будьте как дети, Марина Давыдова, Время новостей, [18-01-2000]
Немного Горького в любовной мелодраме, Нина Агишева, Московские новости, [18-01-2000]
Зачем Париж, если рядом нет Мужчины?, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, [18-01-2000]
Красавицы и чудовища, Елена Ковальская, Афиша, [17-01-2000]
Эти разные, разные «Варвары», Екатерина Сухотина, Народная газета, [14-01-2000]
Кто первым сказал «мяу», Алиса Никольская, Культура, [13-01-2000]
Варвары и варварши, Мария Седых, Общая газета, [13-01-2000]
Горький в стиле Чехова, Майа Одина, Сегодня, [11-01-2000]
«Варвары» в бывшем кинотеатре «Киев», Олег Зинцов, Ведомости, [10-01-2000]
В тюрьме и без героя, Глеб Ситковский, Вечерний клуб, [6-01-2000]
Падение авиаторов, Павел Руднев, [01-2000]
Пять пудов любви, Марина Мурзина, Аргументы и факты, № 1-2, [01-2000]
Доктор Фауст, Л. Римский, Радость, [2000]
Все начиналось здесь…, Александр Калягин, Театральная жизнь, № 6, [2000]
Не все скоту масленица, Елена Ямпольская, Новые Известия, [30-12-1999]
Старые «Варвары» и новое варварство, Алексей Филиппов, Известия, [29-12-1999]
Новый романтик Санчо Панса, Илья Огнев, Общая газета, [28-10-1999]
Новый романтик Санчо Панса, Общая газета, [28-10-1999]
Дон Идиот, Арсений Суховеров, Неделя, [14-10-1999]
Последнее искушение Дон Кихота, Павел Руднев, Независимая газета, [14-10-1999]
Дон Идиот, Неделя, [14-10-1999]
Последнее искушение Дон Кихота, Павел Руднев, Независимая газета, [14-10-1999]
Александр Калягин дорос до Дон Кихота, Роман Должанский, Коммерсант, [8-10-1999]
Путешествие из реальности в миф, Марина Давыдова, Время MН, [8-10-1999]
Александр Калягин дорос до Дон Кихота, Роман Должанский, Коммерсантъ, [8-10-1999]
Путешествие из реальности в миф, Марина Давыдова, Время MН, [8-10-1999]
История о Юдифи и Олоферне, Борис Поюровский, Вечерняя Москва, [2-03-1999]
Жертвоприношение драматурга, Наталья Громова, Литературная газета, [17-02-1999]
Князь Мышкин и его женщины, Алексей Филиппов, Известия, [3-02-1999]
Зачем Пушкину красный фрак?, С. Новикова, Театральный курьер, [02-1999]
Гильотина для Гермеса., Жанна Филатова, Театральный дневник, [01-1999]
Наша акция протеста, Театральная жизнь, № 2, [1999]
Диагноз: Дон Кихот, Аргументы и факты, № 42, [1999]
Беда от нежного сердца, Ольга Смирнова, Культура, [31-12-1998]
Признания авантюриста, Ирина Смирнова, DIPLOMAT, [12-1998]
Мефистофель красоты, Сергей Веселовский, Знамя, [11-1998]
Злоумышленник в костюме от Кардена, Галина Пырьева, Народная газета, [31-10-1998]
Между ангелом и бесом, Ирина Алпатова, Культура, [8-10-1998]
Оголенность тела отвлекает, Виталий Вульф, Век, [2-10-1998]
Эти манящие огни рампы, Сергей Веселовский, Альянс, [10-1998]
Феликс Круль на Гоголевском бульваре, Иван Федоров, Независимая газета, [26-09-1998]
Артисты отправлены в нокаут, Культура, [17-09-1998]
С красоты начинается ужас?, Николай Головкин, Подмосковные Известия, [09-1998]
И ПОСЛЕДНИЕ НЕ СТАНУТ ПЕРВЫМИ?, М. Кузнецова, Нижегородские новости, [23-06-1998]
Соперники, Татьяна Шах-Азизова, Экран и сцена, [1-06-1998]
Натиск этих милых рук, Лариса Давтян, НОВОЕ ВРЕМЯ, [26-04-1998]
НЕГАТИВЫ СОХРАНЯЮТСЯ?, Григорий Заславский, Независимая газета, [28-02-1998]
Сыграть роль Ленина проще, чем председателя СТД, Алексей Филиппов, Известия, [23-02-1998]
Мудрецы нового времени, Нина Агишева, Московские новости, [29-01-1998]
Премьеры у Табакова, Роман Должанский, Коммерсант, [28-01-1998]
ДВЕ ПРЕМЬЕРКИ В «ТАБАКЕРКЕ», Александр Соколянский, Неделя, [25-01-1998]
Но умный человек не может быть не плутом, Ирина Алпатова, Культура, [22-01-1998]
Торговля умом на бойком месте, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, [13-01-1998]
Табаков против Лицемерия, Елена Ямпольская, Новые Известия, [6-01-1998]
Олег Табаков играет «Турецкий марш», Валентина Львова, Комсомольская правда, [5-01-1998]
Признания авантюриста, Елена Курбанова, Московская Правда, [1998]
НЕПОСЛУШНЫЙ МАЛЬЧИК-ПАЙ, Ольга Егошина, Независимая газета, [1998]
Важно не потерять ритма, Молодость Сибири, апрель, [1998]
Профессия для ленивых, Экран и сцена, № 12 —, [1998]
МОЛОДЫМ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО «ПЕПСИ»?, Марина Райкина, Московский комсомолец, [30-12-1997]
Теорема Табакова, Виктория Никифорова, Русский телеграф, [27-12-1997]
Это не ремесло, Наталья Крымова, Дом Актера, [12-1997]
Играем Шекспира, Валентина Горшкова, Московская правда, [18-11-1997]
Играем Шекспира, Московская правда, [18-11-1997]



© 2002—2020 Школа-студия МХАТpublic@mxat-school.ru